Категория:

О ёжиках (хокку)

Ёжик нахмурил 
Лобик и мысль родилась. 
Ёжик ликует! 

В вальсе осени 
Кружатся лист за листом… 
За ёжиком ёж… 

Осенью ёжик 
К обману доверчив и 
Ищет любви он. 

Ёжиков тройку 
Запрячь! По осеннему 
Лесу промчаться. 

Смотрят ежи: 
Улетают гуси на юг… 
«Чем мы хуже?…» 

В спячку медведик 
Впадет, а покой его 
Ёж охраняет. 

Ежики мягкие 
В общем зверушки. 
Колючки все портят 

Ёжики поют 
Лишь по осени. И не 
Каждый их слышит. 

Ёжик не ёжик… 
Осень не осень… Грустно, 
Туманно кругом… 

Ежа камнями 
Цветными украсим и 
Ёлочка выйдет.

Я вижу в тебе отсвет…

Я вижу в тебе отсвет далёких древних миров,
Слышу плеск вёсел по голубой воде твоих глаз,
Как лёгкая кельтская лодка заходит в родную гавань.

Я слышу в тебе шёпот тёплых приморских лесов,
Ветер и звуки которых остались только в сердце у нас;
Не человекам теперь мешать тому, что ими не начиналось.

Увидел рассвет и весну, почувствовал звонкую вечность,
Из-за которой наш мир ещё, как ни странно, живёт;
И просто неудержимо тянет мягко нырнуть рукой в твои волосы.

Всего лишь коснуться ресниц девушки скрытых столетий,
Лишь осветить твой лоб нежностью наших времён,
Почувствовать нежность, что по праву Евы тебе навсегда дана.

“Воспоминание выжившего”

Это было давно…

…Я сидел на песке и смотрел на голубое, переливащееся, с лёгким розовым налётом, бесконечное море. Чайки расправив крылья носились над водой, то пролетая у самой поверхности, то пытаясь улететь к солнцу, захватив крыльями как можно больше ветра. Внезапно я почувствовал, как что-то за моей спиной прошелестело к валуну невдалеке. Я повернул голову. На камень опустилась изящная брюнетка и, не обращая никакого внимания на меня, стала смотреть на чаек. Она сама была похожа на чайку, в белом плаще, развевавшемся на ветру, как перья птицы, поймавшей воздушный поток; овеваемая ветром, она так же неподвижно парила среди песка, как чайка — среди неба. Поверхность камня была тёплая и шершавая… А её рука была тёплая и гладкая.

От неожиданности она вздрогнула. Повернув лицо, замешалась на мгновение; улыбнулась.

Не прошло ещё и секунды, как я смотрел в её карие глаза, а уже казалось, что и она, и я, и ветер, приносивший пряный аромат неземных цветов и музыку моря, и это небо — от прозрачного, нежнейшего розового на западе, нежно-сиреневого, через все оттенки фиолетового до чисто голубого, становящееся почти белым у горизонта, покрытое мазками почти неподвижных слоистых облаков на фоне заката, существовали с тех самых пор, как мир наш стал миром, и будут существовать вечно; и что я знал её с самого начала жизни.

Мы долго говорили о всякой ерунде, в то время как море отдавало нам накопленное за день тепло, а небо становилось из голубого синим, и начали появляться звёзды. А там, далеко на Востоке, в вышине, горела, ещё на закате соперничавшая с солнцем, Венера, Звезда Любви, Кохинур сокровищницы. И когда небо рассыпало перед нами на чёрном бархате все свои бриллианты, и она поняла что тоже знала меня с самого начала, мы увидели — через дырку в бархате, что была чернее самого бархата, в триллионах — нет, в гуголах световых лет от нас, в зияющей пустоте мирового пространства — остановившееся Время. И мы захотели бесконечно идти к нему вместе по серебряной дороге, разостланной Луной…

…Обугленное, изуродованное, мёртвое я целовал её тело, каждый пальчик её ноги, рыдая, каждый миллиметр, благодаря Господа, что Он оставил мне её труп, ведь это единственное, что у меня — каждый ноготок, Господи, Господи — что у меня есть теперь дорогого, спасибо Тебе, Боже, что они оставили её тело, у других нет и этого, при температуре в шесть миллионов градусов тела сохраняюся очень недолго, шесть миллионов!!! Моментальное испарение любой органики, вот и ты теперь — просто органика, смесь белков, жиров и углеводов, покрытая местами твёрдым углеродом — мне ты дорога, моя органика, больше всего на свете, ты кричала моё имя, сгорая, я чувствовал, я слышал, я был далеко, я был беспомощен — каждый волосок, что ещё остался, Господи, помоги мне! Инквизиторы! В ваши первобытные средние века вы и представить себе не могли, что ваши ученики будут сжигать заживо целые города — Господи, возьми меня к ней, я не хочу жить, я физически не могу жить при такой радиации, я должен был умереть уже давно, сколько времени я здесь сижу? Может день, может неделю, а то и месяц — нет, не месяц, я не протянул бы месяца без воды – повторяя тебе, умоляя тебя, милая, очнись, прошу тебя, я не верю, это всё сон, и я сплю и проснусь, и ты ответишь моим поцелуям своими губами — НЕ ОТВЕТИТ, НЕ ОТВЕТИТ, НЕ ОТВЕТИТ.

Оригинальное стихотворение

Мистический вечер окрестность окрыл,
И времени ветер возможность открыл
Легко рассловесить прошедшего пыл.

 
А в комнате нашей кривое окно.
Я крепкую мглу буду пить, как вино,
Мне окна раскроют, чтоб было темно.

 
А в шорохе кошек полночный покой
Шептаться мне будет опавшей листвой…
Арпеджио в левой, минор: не с тобой.

Кащенит

Все люди, как люди, а я — кащенит.
И если мне станет обидно,
Скажу я обиде “Вы антисемит?”
И пусть ей самой будет стыдно!

 
Пусть яростно ливень по шляпе стучит,
Пусть ветром мою шляпу сдует,
Спрошу я у ливня “Вы антисемит?”
И шляпу надену другую.

 
И если начальник, угрюм и сердит,
Подпишет моё увольненье,
Займусь, спросив “Таки вы антисемит?”,
Профессией окащененья.

 
А если она, что “люблю” говорит,
Которой прекраснее нету,
Уйдёт — прошепчу вслед “Ты антисемит!”,
Напьюсь и согреюсь к рассвету.

 
Средь нас и дурак, и мудрец, и дитя,
Кто чай, кто кефир пьёт, кто водку;
Мы даже невзгоды встречаем шутя,
А радость — смеясь во всю глотку!

 
Когда ж, наконец, умереть предстоит —
Помешкав слегка у порога,
Пойду, сказав жизни “Ты — антисемит!”
На вечный Пурим в доме Бога.

Ода Брюкве

Что это ярко зеленеет,
Собою Солнца свет затмив?
Что, под землёй сокрыто, зреет
Среди родных полей и нив?
То Брюква! Плод, богами данный,
На царство средь плодов венчанный
И патриарх всем закромам,
Твоё несметно прибавленье
Отечеству во укрепленье,
На чёрну зависть ворогам.

 
О овощ вкусный и полезный!
В устах ты мягок, в почве тверд,
Алкающим продукт любезный,
Крестьянам сладостный десерт;
Тобой богатство прирастает,
Что из земли проистекает
Из семя одного стократ;
Блажен ты сельскому народу,
И барин сам “живую воду”
Тобою закусить бы рад.

 
А если нас Господь оставит,
Фортуна ввергнет нас в печаль,
И меч Пиндоса обесславит
Шелома Росса хладну сталь,
И вои из пределов дальних
Приидут до равнин печальных,
И, нам грозя уделом злым,
Воскликнут: Брюкву отдавайте!
Ответим: репу забирайте,
Но Брюквы мы вам не дадим.

 
Ликуйте, мирные народы!
Сладчайший, нежный, как нектар,
По милости родной природы
Вам был оставлен плод сей в дар.
Из года в год преумножайся,
О Брюква! Солнцем наливайся,
Отчизны слава, сила, честь!
А я заканчивать уж буду,
И то вовеки не забуду,
Что Брюква нам на то, чтоб есть.

Крик

Господи, как я устал душой!
Как устал мой разум , Боже мой!
Незачем нам мир отверженных, гонимых.
— Отчего же в людях столько зла?
Почему теперь вместо Любимых —
Продавцы душевного тепла?
В жизни смысла нету и не будет,
Проповедник прав — всё суета;
Кто светлей — кто дарит радость людям,
Иль кто строит из себя шута?
Или тот, кто в подворотне бьёт баклуши,
И с бомжами пьёт на брудершафт?
Я нашёл бы родственную душу,
Да нужна ли мне эта душа?
Да нужны ли умные идеи,
Всё равно нам не построить рая на земле,
Да зачем мне тщиться, в самом деле,
О грядущем беспокоясь дне?
Радуюсь нечаянной улыбке,
Радуюсь нагретому песку,
Девушке, мышонку, птичке, рыбке,
Каждой травке, каждому цветку.
Радуюсь, как осенью на кронах
Рыжим цветом отливает медь…
Да прилечь бы мне под этим клёном,
Да под запах этот умереть.
Может, в мире станет меньше злобы,
Может, нет — но года через два
Сквозь мой нос и глаза мои оба
Прорастёт зелёная трава…
Ещё помню я, как, думая о нежном,
О высоком, плакал я навзрыд.
Незаметно, верно, неизбежно
Чувства и мечты съедает быт.
…Стану я другим, перебешусь я.
Стану я добрее. О, поверь,
Ты стучишь, я слышу, Иисусе,
Потерял я ключ, что открывает дверь!
В свой дурацкий кокон закрутился,
Пытаясь быть за всех — я против всех.
Может мне помочь самоубийство,
Но самоубийство — это грех.
Кто-то придёт,
Кокон порвёт?

Меня интересуют только мыши… (Акростих)

Меня интересуют только мыши,
Едва ли есть мышей верней друзья.
Нарежу сыра, заберусь мечтать на крышу.
Я сам как мышь — и мыши все как я.
И равный среди вас, живу я тут:
Невзрачный двор, унылые домишки,
Такие разные, но все родные мышки,
Есть в этом милый и простой уют.
Рассказываю сказки по ночам:
Едва ли хоть одна заснёт без сказок;
Слежу за мерным закрываньем мышьих глазок.
Уснули? Что ж, теперь усну и сам…
Юлою вертится проснувшаяся мышь,
Топочет лапками, свистит — настало утро.
Трещат в печи дрова, уж общий писк нарушил тишь,
Отсвет зари в ушах мышей играет перламутром.
Ликуют мыши — через окна бьётся солнце.
Кровать оставлю, встану, подойду к оконцу:
О бог мышей и Солнца, светлый Аполлон,
Мышь ясная твоя уже взошла на небосклон.
Ы? где-то там, где страшный кот не дремлет,
Шуршит твоя пушистая сестра,
И страх перед котом её объемлет,
И мнит она, что умирать пора.
Хвала богам! Осанна Аполлону!
Свирепый кот покорно отошёл,
Тоскливо поглядел, отвесил три поклона,
Облизываясь, в сад гулять ушёл.
Играет и поёт моя душа,
Мал наш зверёк, но богом он храним,
Опасность страшная хоть и была над ним —
Свирепый кот, однако, не загрыз мыша.
Тем временем готовлю скромный стол
Икру, филе, а иногда рокфор им подаю.
Готов идти работать, мышкам говорю:
До вечера, не ссорьтесь, я ушёл.
Есть ли любовь, мышиной верности сильней?
Пусть рядом я, пусть в дальней стороне —
Родные мыши помнят обо мне
И ждут меня всегда, встречают у дверей.
О мои мыши! Вас я плохо знал,
Боюсь, что до конца не понимал —
Раз вас я так нелепо потерял.
Едва соседу мыши съели все ботинки —
Сосед поймал их всех, продал на птичьем рынке.
Тревожно мне, скажите, как же их спасти:
Их стоимость, и где приобрести?…